главная страница










Вл. Новиков Промежуточный финиш. Литературные журналы на сломе времен ("Знамя", 1992, № 9)

От автора

Когда началась эта перманентная дискуссия о толстых литературных журналах и перспективах их выживания? И кто ее первым начал?
Летом 1992 года я написал статью «Промежуточный финиш. Литературные журналы на сломе времен» и принес ее в журнал «Знамя». Там ее приняли, причем Г.Я. Бакланов и Сергей Чупринин попросили приписать еще финальный пассаж, где я сформулировал бы свою программу: каким в идеале должен быть толстый журнал?
Ну, по части прожектов мы все сильны, и я охотно добавил к тревожно-антиутопической статье светлую утопическую картину. Придуманный мной журнал назывался бы «Читатель» и имел бы подзаголовок «Журнал современной беллетристики». 
Теперь перечитываю это с улыбкой. Толстые журналы пошли совсем другим путем. Они стали органами литературы не читательской, а скорее «авторской». Беллетристика же переместилась в издательства и стала являться сразу в книжном виде.
Но на то и критика, чтобы предаваться литературным мечтаниям. Критика - это гиперболы, это заскоки и идефиксы. А академическая взвешенность и осмотрительность - это что угодно, но не критика.
Эту статью («Знамя», 1992, № 9; вошла также в мою книгу «Заскок» 1997 года) Юрий Орлицкий (Yury Orlitsky) включил когда-то в запланированный издательством «Олимп» сборник «Критика 1990-х годов» (помните серию «Библиотека русской критики» в таких коричневых переплетах с золотыми буквами?). Я написал заявление с отказом от гонорара. Но какие-то вдовы критиков по дурости своей этого не сделали. Сорвался выход этого тома, как и тома «Критика 1980-х годов» составленный Е.А. Шкловским, где была другая моя статья, из журнала «Октябрь».
В «Журнальном зале» 1992 год не представлен, потому я вывесил статью на своем сайте - для студентов магистратуры, слушающих курс «Современный литературный процесс» и пишущих рефераты с сопоставительным разбором журналов «Новый мир» и «Знамя», а также для всех, кому небезынтересна история нашей литературной журналистики.

 

 

 

 

Журнал «Знамя», 1992, № 9

 

Вл. НОВИКОВ

 

ПРОМЕЖУТОЧНЫЙ ФИНИШ

ЛИТЕРАТУРНЫЕ  ЖУРНАЛЫ   НА  СЛОМЕ  ВРЕМЕН

 

Случился у нас перерыв, который случайно может оказаться концом.

Из письма Ю. Н. Тынянова В. Б. Шкловскому,    1928 г.

 

Цены на бумагу продолжали расти, и себестоимость одного журнального экземпляра давно перевалила за сотню. Главному редактору могли в любой момент по­звонить из типографии: если через два часа не вывезе­те тираж, будете платить штраф в валюте, а то и вообще выбросим все на свалку. Трудовой коллектив редакции целые дни упаковывал журналы, потом пачки сгружали в личные «Жигули» одного из сотрудников, чтобы доставить на Москву-товарную для отправки в другие города. Почтальоны уже третий месяц бастовали, и на очередной летучке рассматривалось предложение свои­ми силами рассовывать журналы по ящикам подпис­чиков.

Но цены росли не только на бумагу — на будущий год подписчиков просто не объявилось. Ввиду острой финансовой недостаточности русские литературно-художественные и общественно-политические журна­лы именуемые также «толстыми», скончались. Начи­нающие прозаики и поэты навсегда потеряли шанс проснуться знаменитыми, а маститые мастера — обно­вить свою славу. Остались в прошлом и открытые споры, и обмен скрытыми полемическими уколами, и ревнивая конкуренция. Порвалась нить, соединявшая писателей с читателями, москвичей с провинциалами, стариков с молодежью. Литературная жизнь прекрати­ла течение свое.

 

Этой антиутопической присказкой мне бы очень хотелось отогнать довольно реальную опасность, на­двигающуюся на нас вкупе с другими бедами. Что имеем, не храним, потерявши - плачем. Любим мы в России быть ретроспективными культурологами, а не годняшними будничными труженниками культуры, обожаем «возрождать» духовные ценности, не думая, что могли бы в свое время уберечь их от гибели. Вот и сейчас вяло констатируем: да, что-то журналы наши не того, давненько не потчевали нас сенсациями. А может быть, вообще без них обойдемся? Живет же Запад без толстых журналов, довольствуясь цветными «Лайфами» и «Таймами» для всех и академическими малоти­ражными фолиантами для избранных.

Не обойдемся! Вот как раз тот случай, когда стоит вспомнить о своем «особом пути» и подумать о преиму­ществах нашей специфически национальной журналь­ной традиции.

Французское слово «журнал» по-русски означает «дневник». Дневник писателя и дневник читателя. По­чему так волнует случайно попавший в руки номер «Юности» начала шестидесятых? Почему, взяв для ка­кой-нибудь справки «Новый мир» эпохи Твардовского, открываю на нужной странице и — «не могу, читаю до конца»? Да потому, что на журнальных полях выстраи­вается вся структура биографической памяти, ведь жить и читать было для нас в ту пору — одно.

А потом уже на собственном авторском опыте по­стигали мы разницу между личным дневником и госу­дарственными журналами. Непросто было довести свою мысль от тетрадки в клеточку до наборного текс­та, приходилось протаскивать ее окольными путями отдельных наблюдений над литературным процессом. И вдруг... Задним числом я могу проследить это по своим тетрадкам: записи становятся все более коротки­ми и менее регулярными. Личный дневник перебирает­ся на страницы «Нового мира». «Знамени», «Октября». А что еще нужно в конце концов пишущему человеку?

Пора уже с исторических позиций оценить журналь­ный бум, начавшийся в восемьдесят шестом году, до­стигший кульминации в восемьдесят девятом, а потом пошедший на спад. И если сейчас наши журналы не совсем такие, как хотелось бы, то

Не говори с тоской: их нет;

Но с благодарностию: были.

 

Были самыми оперативными издательствами, позна­комившими нас вовремя и за доступную публике читающей (и при этом не ворующей) цену. Признаюсь,

и сам немало иронизировал: мол, невелик труд зарубежную книжку в журнале перепечатать. Но потом стало ясно: в зарубежном издании тираж измерялся тыся

чами, в лучшем случае десятками тысяч, а тут ведь до миллионов доходило. И многое из «возвращенной литературы теперь не отыскать на переполненных наших книжных развалах. Так и не появилось массового издания типа «Русской старины» или «Русского архива». Доступный людям архив русского вольномыслия - это подшивки литературных ежемесячников последних шести-семи лет.

Были «первым экраном» текущей словесности, где кондовые реалисты соседствовали с анфантериблями андерграунда, ветераны с дебютантами, а исключенные из Союза писателей эмигранты — с теми, кто их исклю­чал. Недостаточно было грандиозных художественных открытий? Значит, немного мы с вами их совершили, значит, маловато сокровищ накопилось в пресловутых писательских «столах». Но зато каждая индивидуаль­ная творческая удача, растиражированная в ведущих журналах, получала сверхвыгодный резонанс. Для пи­сателя сегодня журналы — все равно, что телевидение для эстрадного певца. Исчезнут они — и прекратится, так сказать, прокат новой литературы. Превратился же в невидимку отечественный кинематограф.

Были — и остаются — реальной, структурированной формой политической многопартийности. Горбачев, Лигачев и Ельцин еще выясняли свои отношения в рам­ках единственно верной идеологии, а литературные журналы демократической и национал-большевист­ской ориентации уже были отчетливо противопостав­лены друг другу. Отнюдь не формальным актом было освобождение журналов от Союза писателей, избавле­ние от участи быть органами отмирающего идеологи­ческого организма.

В то время как создание первых политических пар­тий носило ритуально-театрализованный, а порою и па­родийный характер, журнальные партии функциониро­вали всерьез, поскольку занимались реальным делом. Этим объясняется, в частности, беспрецедентный успех публицистики, отнюдь не блиставшей литературными достоинствами и довольно однообразной по риториче­ским приемам, но представлявшей реальные политиче­ские силы и тенденции.

Так в «партийное строительство» оказался вовлечен и наш брат автор, и наш брат читатель. Последний в лучшие годы успевал поставить свечки всем богам: лю­бители периодического чтения, помнится, подписыва­лись разом на все прогрессивные журналы да еще на «Паш современник» в придачу (дескать, надо знать и это). Теперь ситуация переменилась. Пока я пишу эти заметки, еще неизвестны цены на прессу 1993 года, но уже ясно: подписка становится серьезной и ответствен­ной акцией, своего рода членским взносом в журналь­ную партию.

Нет ни охоты, ни нужды прямолинейно оценивать журналы и определять, кто какое место занял в сорев­новании. Да, в странной растерянности пребывает «Юность». Да, ленинградские журналы не смогли стать петербургскими: несмотря на прогрессивную направ­ленность и наличие некоторых добротных публикаций, и «Звезда», и «Нева», и «Аврора» одинаково скучны, бесхарактерны и провинциальны. А «Волга», наоборот, но провинциальна: поворот к интеллигентности пошел ей на пользу. Но речь все же не об этом, а о том месте, которое журналы занимают на культурно-политиче­ской карте дня.

Поначалу все сводилось к антитезе: демократы — «патриоты» (патриотов принципиально беру в кавычки, а демократов — нет). Потом рисунок усложнился, и о «Новом мире» стали поговаривать как об интеллигент­ном варианте «Нашего современника». Думаю, это вы­ражение все же неточно. «Молодая гвардия» и «Наш со­временник» сегодня представляют не столько «русскую идею», сколько не имеющий ни культурно-историче­ских, ни народных корней национал-большевизм вкупе с милитаристской идеологией. А собственно духовный спор-диалог идет между журнальной партией Солже­ницына («Новый мир») и журнальной партией Сахарова («Знамя»). Здесь еще рано подводить итоги, хотя бы и предварительные.

Кризис толстых журналов начался с русского зару­бежья. В какой-то момент политический скептицизм и негативизм эмигрантской прессы оказался гораздо уме­реннее страстного и бесшабашного антисоветизма со­ветской печати. Постоянным авторам «Континента», «Граней» и «Стрельца» захотелось увидеть свои произведения исполненными в шрифтах «Юности», «Знамени» и «Октября». Поначалу ветераны идеологической войны проходили первыми, вызывая зависть и ропот очереди из отечественных авторов, но потом и среди русских иностранцев возникла своя конкуренция и иерархия.

Для большинства же эмигрантских журналов утрата монополии на политическую свободу обернулась по­терей лица и уровня. Помню, как остро ощутил я это

прошлом году, оказавшись в самой середине Европы. Лучшее средство от алексии — работа за рубежом: уходя после лекций домой, всякий раз прихватывал в библиотеке славянского семинара порцию книг и журналов. В тоске по родной речи жадно открываю номер «Континента» и нахожу там фрагменты из романа Алешкина об антоновском восстании на Тамбовщине. Написано, как положено, в пользу белых, а не красных, но качество текста — самое соцреалистическое. Жесто­кий Тухачевский изготовлен тем же способом, каким раньше изображались враги советской республики, со всей классовой ненавистью автора к образованности, вымытости, к игре на скрипке. В общем, почище, то есть погрязнее «Молодой гвардии». По сравнению с этим Ан. Иванов — просто Лев Толстой.

Что же это делается? Потом вспомнил, что Алешкин короткое время был начальником издательства и распо­ряжался дешевой бумагой, которая, по-видимому, по­надобилась «Континенту». Но злостная графомания все же должна вызывать у почтенного журнала какую-то брезгливость. Открываю номер «Граней», а там еще один кусок алешкинской эпопеи. Это уже за гранью добра и зла, экая стыдобища на весь континент!

Сгорая от стыда за русскую литературу, отправился проветриться на улицы вечернего Цюриха, прошел ленинско-солженицынским путем до Бельвю. Континент жил своей повседневной жизнью, ничего не зная об Алешкине...

Но все же от сумы да от тюрьмы в России зарекать­ся никогда не стоит. У нас ведь чуть что — во всем оказываются виноваты интеллигенция да литература. И если эти две странницы вечных опять попадут на скамью подсудимых, то хоть рукописи-то должны най­ти приют в зарубежных изданиях. Рано еще закрывать журналы, рано экономить на свободном радиовещании, полагаясь на необратимость перемен, на полную и окончательную победу над коммунизмом.

К кому это я, впрочем, обращаюсь? Уже не к «то­варищу правительству», а к «господину мировому со­обществу». Вот до чего мы осмелели!

Ладно, заграница заграницей, а вот почему в России не получился ни один новый литературный журнал? Мне скажут: как же, столько красивых наименований, то и дело кругом всякие презентации. Да, шуму много, только не среди читателей. Прямо скажем: не вызвали новые периодические издания людской молвы. Потому что не рисковали, не нарушали стилистический этикет, не печатали того, что по понятиям других журналов не­прилично (я не о похабщине и не о мате — это-то как раз стало штампом и стандартом).

Валентин Катаев, создавая «Юность», говорил своим сотрудникам примерно так: будет большой победой, если мы за год напечатаем аж две хороших вещи. По-моему, замечательная формула редакторского реализ­ма. А вот наши новые журналы стремятся во всем быть «на уровне» — ив результате это «аж две» остается для них недосягаемой отметкой. Никто не решается выпустить-на свои страницы гадкого утенка, все пред­почитают готовых лебедей, пусть уже и изрядно общи­панных другими журналами.

Чтобы новаторского гадкого утенка отличить от гра­фомана, мало «хорошего вкуса» (мы живем как раз во иремя радикальной перемены эстетических норм) — нужна большая журнальная идея, не декларируемая и, может быть, еще не сформулированная рассудочно, но воплощенная в выборе каждого материала. Сверх­задача, рождающаяся на пересечении реальной обще­ственно-читательской потребности с редакторской меч­тательностью и предприимчивостью.

А с какой идеей вступили в жизнь, например, «Лите­ратурные записки»? «Мы — беспартийный журнал, и постараемся также не примыкать ник к каким литера­турным или иным группировкам. Каждому из нас по отдельности и всем вместе чрезвычайно дорога наша независимость и возможность при любых обстоятель­ствах говорить то, что думается, а не то, что предписы­вается, хотя бы и общественным мнением».Да если эту декларацию реализовать буквально, то журнал должен состоять из листов чистой белой бума­ги. Ведь любое высказывание, если оно не бессмыслен­но-тавтологично, неизбежно координируется с «обще­ственным мнением». А два хороших материала, поме­щенных рядом, уже образуют литературную «группи­ровку». Стоит ли нам бояться возникновения под жур­нальной сенью новых акмеистов, серапионов или обэриутов? В своей абсолютной уникальности и независи­мости бывают уверены только графоманы.

Впрочем, вслед за этой преамбулой в «Литератур­ных записках» следуют вполне каноничные материалы, которые могли быть напечатаны (или не напечатаны) в любом другом журнале.

То же можно сказать о первом номере помпезного «Золотого века», разрисованного в стиле советской монументальной показухи. «В оформлении журнала использованы фрагменты произведений художников всех времен и народов»,— сказано в выходных данных. Так уж всех? Ясно, что написано наспех, что вместо «всех» надо было сказать: «разных». Но оговорка симп­томатична.

Общий литературный знаменатель «Золотого ве­ка» — умеренная чернуха, диктатура однообразного сказа, замешенного на вялом интеллигентском мате и нарочито-простецком философствовании. «А я несча­стен, как бедный Иов, поскольку я родился и умру плен­ником XX века, и в грядущем столетии обо мне не вспомнит ни один черт.— Я политикой не занимаюсь,— ответил я.— То есть я читаю про политику в газетах, но с тобой ничего такого обсуждать не желаю.— Ментяра и пацан засмеялись.— Я предполагаю, что мир выглядел бы для меня иначе, если бы не эта метафизи­ческая пролетарская кепочка, приросшая к моей голо­ве». Где тут кончается В. Пьецух и начинается Е. По­пов, где Э. Лимонов сменяет Ю. Милославского — не различить.

Новорожденные журналы в основном строятся по принципу альманаха, заведомо не претендуя на роль дневника своего времени и даже не стесняя себя стро­гими периодическими обязательствами перед читате­лем. Первый номер вышел, второй тоже, может быть, выйдет — когда-нибудь. Понятны финансовые и орга­низационные трудности, но тогда не стоит копировать учрежденческую   структуру   старых   изданий,   надо искать свою композицию, свою поэтику. Бывали заме­чательные журналы с нестабильной периодичностью и тем не менее оставившие неповторимый след в рус­ской культуре: «Любовь к трем апельсинам» Вс. Мейер­хольда, «Книжный угол» В. Ховина. Сегодня эту модель представляет «Синтаксис» М. В. Розановой. Но необхо­димейшее условие существования такого журнала — отчетливо выраженная личность редактора, единая волевая режиссура.

В нашей стране любят тотальные переименования: когда-то хотели жизнь изменить таким образом, теперь фетишизируют возвращение прежних названий. Но ведь имя — это только знак, а значение его создается трудом и постоянством. «Купи сначала картину, потом раму»,— советовал Козьма Прутков. А можно и сохра­няя старую раму творить новые журнальные картины. В конце концов не страшно, что имя «Новый мир» сего­дня носит журнал с отчетливо ретроспективными идеа­лами: живет-то он, как и все мы, в новом мире. «Знамя», по словарю Даля, есть изначально «знак, признак, при­мета», а уж потом — «полотнище на древке». «Ок­тябрь» можно, если угодно, считать эмблемой пуш­кинской осени, да и «Дружбу народов» не стоит по сезону переименовывать во «вражду».

Здесь очень важна традиционность, узнаваемость. Почему тянуло когда-то печататься в «Новом мире»? Потому, что под такой же обложкой с тем же шрифтом названия еще Андрей Белый публиковался. Любой ба­лерине хочется танцевать на сцене Большого театра — независимо от его состояния и уровня в данный мо­мент.

Однако и традиционность имеет свои пределы. Лич­но я в принципе против эксплуатации былых названий, принадлежащих истории. Когда вновь организуемый журнал берет имя «Отечественные записки», он нала­гает на себя заведомо невыполнимые обязательства. Не исключено, что старые имена должны охраняться государством как памятники культуры, должны быть защищены от издательского пиратства.

Автор — журнал — читатель... Тут ведь не просто «товар — деньги — товар», это мощная энергосистема с колоссальным, порой жизненно опасным напряжением. Через автора проходит ток, поворачивающий судьбу, а порой и радикально меняющий его взгляды. Иной литератор петушится: я, мол, уникален и незави­сим, я ни с левыми, ни с правыми, но в глубине души, конечно, чувствует, что «левые» журналы почище бу­дут, поскольку там опубликоваться и труднее, и почет­нее. Иначе зачем было в свое время «заединщикам» с Комсомольского проспекта пытаться захватить «Ок­тябрь»? Мало, что ли, своих изданий? Нет, как проле­тариям милы были буржуйские квартирки, так и лите­ратурным люмпенам не терпелось ворваться туда, где только что напечатались охаянные ими Гроссман и Си­нявский.

Иной раз смотришь, как лютует какой-нибудь кри­тик, молодой или не очень, на страницах «Москвы», «Нашего современника», «Молодой гвардии», и дума­ешь: откуда такие страсти? Да оттуда, что в «Новый мир» или в «Знамя» внедриться нету шансов никаких. А еще больнее тем, кто когда-то в «Новом мире» и в «Знамени» имел место, а теперь перешел, так сказать, в класс «Б» и обречен обретаться в «патриотической» печати.

Говорю все это не для того, чтобы кого-то унизить или возвысить, а чтобы обратить внимание на сложную связь личной гордости и общественной позиции. Вот сейчас всех удивил переход героя олимпийских игр и парламентских ристалищ Юрия Власова в лагерь поли­тической реакции. Но как-то забыли при этом, что са­мый сильный в мире человек имеет одну слабость — к сочинительству, причем в беллетристике он, прямо ска­жем, отнюдь не тяжеловес. По-видимому, столкнулся со снобизмом прогрессивных литературных кругов, а где-то «справа» (где оргработа ведется несравненно луч­ше, чем «слева») поддержали и приободрили.

Вспомним историю отношений Ю. Трифонова с «Но­вым миром» и с Твардовским. Трифонову страстно хо­телось вернуться в журнал, где он ранее дебютировал своим романом «Студенты», но его «вечные» и «обще­человеческие» темы были не совсем по вкусу штабу Твардовского, отбиравшего прозу по принципу «против чего». Трифонов не ломал себя в угоду новомировцам, а предельно сконцентрировал свои возможности, и в результате получился цикл «московских повестей», соединивших социальную глубину с нравственно-фи­лософской. Вот ведь с какой взаимной пользой могут журнал и автор притираться друг к другу! А уж чита­тельская выгода тут более чем очевидна.

Только предельно далекие от творчества люди рас­суждают, что был бы талант, а остальное, дескать, приложится. Не приложится, если никто извне ничего не приложит. Писателю, погружающемуся, как в бати­скафе, в свою опасную глубину, нельзя оставаться без воздуха. И воздух этот может дать журнал.

Автор в идеале должен участвовать в формировании линии журнала и одновременно формироваться в нем как писатель. Какие нужны для этого организацион­ные акции — не знаю, но нынешняя иерархично-бюро-кратическая структура журнальных редакций явно устарела. Как и профессия редактора в старом пони­мании — то есть человека, хорошо знающего, что такое плохо, и плохо знающего, что такое хорошо, подна­торевшего в доведении до кондиции слабых рукописей нужных авторов, работающего на возврат и печатаю­щего то, что не удалось отклонить.

Когда-то редакторы отделов играли прогрессивную роль, пробивая рискованные тексты сквозь ретроград­ных или невежественных начальников (знаю это не только по авторскому, но отчасти и по личному редак­торскому опыту). Но после того, как к руководству журналами пришли в основном действующие писатели и критики, «низы» и «верхи» чуть ли не поменялись ролями. Во всяком случае, двухступенчатость прохож­дения материалов (отделы плюс «главная редакция») и творческой смелости не способствует, и автора ста­вит в положение какого-то посетителя-просителя: сде­лал свое дело — уходи. О такой форме участия авторов, как общественные редколлегии и советы, я и не говорю: они везде составлены по парадной традиции брежневских времен. В эти списки свадебных генералов можно добавить хоть Пушкина и Толстого — ничего не пере­менится. Я состоял в одной из символических редкол­легий, печатаюсь в ряде журналов, но «своим челове­ком» чувствую себя только в «Синтаксисе» — может быть потому, что редакция невелика: одна Марья Ва­сильевна.

Правда, «Синтаксис» радикально отличается от большинства и российских, и эмигрантских журналов прежде всего в жанрово-композиционном отношении. Это не «толстый» журнал и не то чтобы худой — ска­жем так: стройный. И строится он особенным образом. Получив из Парижа номер со своим ироническим эссе, стал по привычке искать его в конце, а оно оказалось в начале: критика идет тут впереди беллетристики, играющей, независимо от качества, вторую скрипку. Кстати, как это ни странно, такая же композиция иногда бывает в «Нашем современнике». Что ж, есть, значит, здесь самое общее типологическое сходство: примат прямого высказывания мысли.

Вовсе не хочу защищать свой цех тем более что реальное состояние критики сегодня восторгов не вызы­вает, но хочу напомнить, что в России именно наш скромный жанр традиционно определял лицо журна­лов. Скажем, напечатавший десяток великих романов (и «Войну и мир», и «Преступление и наказание» в том числе), «Русский вестник» все-таки великим жур­налом не был. И на «Красном колесе» недалеко уехали распечатавшие его отечественные ежемесячники — не только потому, что эта эпопея не потянула на уровень «Войны и мира», но и потому, что в журнальной структуре не была поддержана другими рубриками.

Да, «устарела старина, и старым бредит новизна». Наша литературная периодика отличается крайней ску­достью жанрового репертуара (имею в виду именно журнальные жанры, журнальную поэтику). Не при­помню интересных изобретений в этой области за по­следние годы. Когда тот или иной журнал просит у меня в очередной раз статью, я не испытываю ничего, кроме раздражения: само слово «статья» давно вызыва­ет у меня аллергию. Не вдохновляют и новые рубрики с «оригинальными» названиями вроде «Свежими оча­ми» или «Urbi et orbi» — и уши вянут от них, и очи смыкаются, и хочется отнюдь не писать, но вздремнуть. Наконец, я не получаю никакого заряда от предложе­ния типа: «напишите что угодно, мы все напечатаем». Хотелось бы вместе с журналом придумывать и угады­вать, что сейчас угодно читателю, что не оставит его равнодушным.

Когда я пишу книгу, я сам заказываю себе разные ее главы, рассчитываю их объем и последовательность, сам себе придумываю интересные трудности, чтобы их потом преодолевать. Когда я пишу для журнала, я нуж­даюсь в режиссуре, в импульсе извне. Дайте мне точку опоры, и я в долгу не останусь. Вы мне слово — я вам

десять.

Продолжим сравнение. Автор — это актер, он выхо­дит на журнальную сцену и, как правило, сталкивается лицом к лицу с пустотой, с дурной бесконечностью плоско понимаемой свободы. А нужна сцена четко организованная, провоцирующая исполнителя на не­привычные для него самого действия. Нужны голово­кружительные конструкции, по которым придется ку­да-то карабкаться, предметы и вещи, с которыми надо как-то управляться. Скажем, выхожу я на подмостки, а мне навстречу летит там зонтик или бутылка, которую я сходу должен поймать. В журнале такая сцена — это гибкая система рубрик с постоянной игрой, варьи­рованием, избыток малых жанров, броских и остроум­ных. Большинство наших журналов малодушно отказа­лось от освещения книжного потока (хорошо, что «Ого­нек» довольно живо восполняет этот пробел «толстых» собратьев), но ведь вовсе необязательно печатать типо­вые обзоры и нудные рецензии. Можно придумать ты­сячи вариантов отклика: пародия, эпиграмма, фельетон в прозе или в стихах, мистификация какая-нибудь. Мо­жет быть, про иную книгу нужна рецензия из одной фразы. Позвоните мне вечером (только не очень позд­но), и  я вам эту фразу скажу.

Знаю, что на журнальных летучках много говорят и спорят, кому и как сидеть, какой материал за каким в номере должен следовать. Однако с позиции читателя результат этих усилий и споров редко бывает заметен. Принцип метонимической смежности (проще говоря: прочел одно, а потом и другое, потому что рядом на­печатано), по сути, ни в одном журнале не работает. Проблема «журнал как текст» остается неразрешимой или, во всяком случае, неразрешенной.

 

Мне скажут: критиковать легко, а что ты, собствен­но, предлагаешь, что сделал бы ты, если сам издавал бы журнал? Ну, во-первых, я еще с ума не сошел и за та­кое дело ни за что бы не взялся. В парикмахерской пред­почитаю стричься, а не стричь, в издательствах, журна­лах и газетах — печататься, а не печатать. Ладно, при­бегнем опять к более изящному сравнению с театром и crажем так: мне больше нравится быть актером, а не режиссером. Руководителям «старых», традиционных толстых журналов я от души сочувствую (не всем, не­которых нисколечко не жалко), а руководителей вновь создаваемых журналов — почти всех  - я вынужден признать графоманами от редактуры. Раньше какой был признак графомана? Он говорил: я пишу (или собираюсь написать) роман. А сегодня графоман — это тот, кто говорит: я создаю свой журнал.

Так вот, отнюдь не желая пополнить отряд амбици­озных изобретателей велосипедов, попробую все же набросать черновой эскиз своего журнального идеала, своей утопии: авось, кому-нибудь что-нибудь отсюда пригодится, натолкнет на выдумки.

Мой журнал назывался бы «Читатель» и, пожалуй, имел бы подзаголовок «журнал современной беллетри­стики». Для меня «беллетристика» — хорошее слово, совсем не ругательное. В современной русской слове­сности (включая зарубежье) не наберется и десятка писателей, чей уровеь выше беллетристического. По­давляющее большинство пишущих во всех жанрах на­ходятся ниже, чем «belles-lettres» (собственно, изна­чально это «художественная литература») — имею в виду и деревенщиков, и урбанистов, и «славянофи­лов», и «западников», и матерых реалистов, и крутых постмодернистов.

Не нравится мне, что сегодня любая серость нахаль­но применяет и примеряет к себе слова: «Ты сам свой высший суд, всех строже оценить умеешь ты свой труд». Врут эти «взыскательные художники», каждый сегодня претендует на роль элиты, просто какой-то «тоталитаризм» наступил. Нет, я лучше возьму в вер­ховные судьи читателя. Так и сам привык жить и пи­сать. Услышав слова: «Прочитал(а) ваши (твою) книгу (публикацию в периодике)» — я уже вполуха слушаю дальнейшее, мне довольно. Из всех комплиментарных эпитетов о своих сочинениях больше всего ценю сло­вечко бывшей однокурсницы, учившейся на англий­ском отделении: «геаdablе» («читабельно»). И публико­вал бы я по принципу: «ридэбл» или нет, процентов на девяносто эта антитеза соответствует антитезе «жи­вое — мертвое».

Но и о десяти процентах тоже подумал бы. В бел­летристическую картину вполне вписались бы отдельные цветовые пятна из предельно замысловатых и за­гадочных опусов. Такова нормальная пропорция двух крайностей, а средиятину неудобочитаемую не допус­кал бы на страницы, не боялся бы ссориться с авторите­тами. Пусть иная знаменитость испытала бы страх, сомнение в себе: очень это освежает в творческом плане.

Не боялся бы слов «коммерция», «рынок»: это пло­тина, которая может дать текущей литературе ускоре­ние, в том числе и эстетическое. Терпеливо объяснял бы авторам: не мешают «Анжелика» и Чейз истинной культуре; подумайте отважно и честно: чем этот Чейз читателя покорил? Высокая словесность всегда нужда­ется в притоке свежей крови, иначе получается вырож дение, когда культура на культуре сидит и культурой погоняет — не стоит литературе превращаться в сплош­ную цитату.

Всегда помнил бы эстетический закон Тынянова — Шкловского: «центр» и «периферия» то и дело меняют -ся местами, идет подспудная «канонизация младших жанров». Ведь и большие художники тут дают порой промашку: «Красное колесо» писалось по престижной «центральной» модели, а обернулось глубоко периферийной, провинциальной вещью. А «Архипелаг ГУЛАГ» н свое время создавался как утилитарная хроника получилось же грандиозно-новаторское жанровое по­строение. Литература растет снизу: лучше возвысить и облагородить низкий жанр, чем измельчить и опошлить высокий.

И с авторами постоянно об этом бы говорил, осто­рожно выпытывая их творческие планы и не ограничи­ваясь банальным: «пишите, приносите, рассмотрим».  Подбивал бы одного прозаика на создание настоящего отечественного детектива (до сих пор ведь нет такого, иногда детективами называют добротные романы с при­ключенческой фабулой, но это все же разные вещи), другого — на  научную фантастику,  подкрепленную фантастикой   словесно-стилистической,   третью — на написание высококлассного женского романа с любой ной интригой. Во главу угла поставил бы сюжетность: произведение, не выдерживающее испытания простым пересказом,  в абсолютном  большинстве случаев, пустышка. Подбрасывал бы прозаикам фабулы, роясь в сказках и мифах, припоминая житейские истории. Может быть, обсуждал бы с авторами краткие фабуль­ные сценарии их будущих вещей. А то ведь что полу­чается в нынешних журналах? Читаешь продолжение иной «талантливой» или даже «прекрасно написанной» вещи — и не можешь вспомнить, что там было раньше и вообще, читал ли ты начало!

И стихи печатал бы главным образом сюжетные, пусть в чем-то неуклюжие, поскольку гладкие (или по-модернистски выпендрежные) беспредметные медита­ции осточертели. Стихи в современных журналах печа­таются не для чтения, а для приличия, чтобы соответ­ствующие отделы функционировали. И опять-таки: на­ряду с откровенно «читательской» (а значит, и «жур­нальной») поэзией не забывал бы про «десять процен­тов» самого отчаянного эксперимента.

Раздела «Публицистика» в моем журнале не было бы. И поэт, и прозаик, и критик могут в той или иной мере тяготеть к публицистичности, а публицистов раг exellence, то есть темпераментных говорунов на любую тему, думаю, вытеснят эксперты: политологи, экономисты, социологи. По-моему, публицистическое начало в журнале должно присутствовать не в местах, специально для этого отведенных, а в самой компози­ции, в способе подачи материалов — как злободнев­ных, так и «вечных» или демонстративно аполитич­ных.

Если вещь в рукописи читается безотрывно — тут же в набор сдавал бы, не думая, что скажет снобствующая княгиня Марья Алексеевна. Если текст обладает одним ярким признаком (увлекательный сюжет, или отчетливые характеры, или остроумие), то не ставил бы автору в вину отсутствие других достоинств. Не мечтал бы, как гоголевская невеста, об идеальной физиономии: ведь такой идеал — не более чем безжизненный фото­робот.

Очень бы осторожен был с авторами, разглагольст­вующими о «культуре» и «духовности»: это, как прави­ло, прикрытие внутренней пустоты. Если культура не одежда, а кожа, то ею не похваляются. А говорить о «духовности» применительно к собственной особе — это вообще неприлично. Где-то промелькнул лозунг «духовного реализма» — какой мертвечиной веет от этой формулы: да, свято место соцреализма пусто не останется!

Любое слово, любое понятие может быть профани­ровано. Не исключение и слово «культура», приобре­тающее сегодня значение какого-то усредняющего прокрустова ложа. Как у судей в фигурном катании отбрасываются самая высокая и самая низкая отметки, так и среднестатистическая «культура» отсекает самые интересные и вкусные крайности. Истинная, новатор­ская журнальная культура может совершить свои от­крытия именно на полюсах, на парадоксальном сопря­жении «массового» и «элитарного».

В смысле чисто практическом таким открытиям, по-моему, препятствует «коллегиальность» в отборе про­изведений для печати. Всем сразу может понравиться только опус достаточно стандартный. Между автором свежей вещи и читателем должен стоять не более чем один редактор, берущий на себя весь риск. В моем уто­пическом журнале «Читатель» было бы, пожалуй, три редактора, каждый из которых имел бы право оконча­тельного решения о публикации. Каждый вел бы свою линию, свою читательскую тему. Ну, а если вкусы прин­ципиально разошлись, то и редакторы должны расхо­диться.

Размечтался... Да, самое время оборвать себя про­стым сюжетным ходом типа: и тут он проснулся..

Поскольку заупокойная месса журналам отслужена в начале разговора, то почему бы не закончить во здравие?

Выживут журналы. Бог не допустит их исчезнове­ния, вразумит нашу земную власть, убедит ее в прин­ципиальной рентабельности литературных ежемесяч­ников. Ведь это, что ни говори, постоянно действующая школа демократии — и средняя, и высшая. Это еще и независимая лаборатория гуманитарной мысли, и свое­го рода парламент, где не кнопки нажимают, а все-таки изрекают нечто членораздельное. Грех не поддержать этот важнейший институт вашего общества.

Но право на такую поддержку имеют только силь­ные. Журнальное дело не та сфера, где уместна «по­мощь неуспевающим». Помогать стоит только тем, кто успевает,—

тем, кто сумеет стать не только учреждением, но и свободным союзом интересных друг другу и читаю­щей публике литераторов, где каждый автор будет ощущать свое личное влияние на направление журнала;

тем, кто с первой до последней страницы будет вести диалог со своим «фирменным» читателем — и в то же время давать этому читателю адекватное пред­ставление об иных концепциях и конфессиях современ­ности;

тем, кто сможет не только представлять и отражать литературные явления, но и порождать их. Открывать, угадывать новые возможности и с отважным риском их воплощать.

 

 

 

 


21.03.2017, 147 просмотров.



Автобиография :  Библиография :  Тексты :  Пародия :  Альма-матер :  Отзывы :  Галерея :  Новости :  Контакты