главная страница










Вл. Новиков. Поэтика и биография писателя. К постановке проблемы

ПОЭТИКА И БИОГРАФИЯ ПИСАТЕЛЯ

К постановке проблемы

 

Тынянов говорил, что бывают исследования,

которые при правильном наблюдении фактов

приводят к неправильным результатам, — и

бывают такие, которые при неправильном

наблюдении фактов приводят к правильным

результатам.

Лидия Гинзбург

 

 

С чего начался ХХI век в русской литературе?

 

Современная русская словесность живет по просроченному паспорту. Поэты в большинстве своем продолжают писать стихи по эстетическим канонам двадцатого века, так же «прошловечен» наш прозаический мейнстрим.

Но есть, однако, в литературном процессе начавшегося столетия одна новая и выразительная особенность – биографический бум. Интенсивно пишутся и издаются писательские биографии, причем авторами их часто выступают не просто литературоведы, но люди «творческой складки» (пользуясь пастернаковской формулой), решающие исследовательскую задачу с привлечением образно-экспрессивных, стилистических и композиционных средств, адресующихся к тому же широкому читателю, для которого творили «персонажи» их книг.

«Настоящий двадцать первый век» (перефразируя Ахматову) начался у нас именно в биографической сфере, главным образом, в книгах, выходящих в серии «Жизнь замечательных людей».  Примечательно, что именно 2001 год ознаменовался в «ЖЗЛ» выходом книг «Розанов» (автор – А.Н. Николюкин) и «Набоков» (автор – А.М. Зверев). Два ключевых и «культовых» писателя ХХ века. Еще тридцать лет назад книги о них, да еще в такой массовой серии были бы немыслимы.

Вообще до наступления перестройки и гласности с биографиями писателей ХХ века было туго. Всякий биограф был заведомо стреножен политической цензурой. В предисловии к изданию Мандельштама в советское время писали, что в 1930-е годы его творческий путь обрывается, а каким образом – не уточнялось. Ну, а книг о Гумилеве или Ходасевиче  и быть не могло, поскольку сами имена этих поэтов были неупоминаемы.

И ещё одно ограничение (которое не преодолено до сих пор) - это ханжеская стыдливость: писатель должен быть «политически грамотен» и «морально устойчив», как писали в советских характеристиках. Никаких любовных вольностей! Никакого богемности и жизнетворчества, без коих литература модернизма просто немыслима. А многие книги про классиков XIX века безнадежно устарели потому, что герои там втиснуты в прокрустово ложе: все, как один борются с самодержавием и крепостничеством, мечтают о революции, а с представителями «народа» находятся в отношениях сугубо платонических.  В этом смысле советский канон расходился и с западным биографическим форматом, и со здравым смыслом.

В общем, для создания писательских биографий созрели возможности, и союз литературы и филологии ими неплохо воспользовался.   Среди тех, кто ускорял этот процесс еще в минувшем столетии, были ведущие достоеведы: Игорь Волгин, Юрий Карякин, Людмила Сараскина, которые окончательно дезавуировали советский миф об «архискверном» и «реакционном» Достоевском. Из работ, вышедших недавно, хочется отметить книги Бориса Тихомирова.

С начала нового века и тысячелетия «процесс пошел». И прежде всего это были биографии ведущих писателей ХХ века. Успех имели такие книги, как «Пастернак» Дмитрия Быкова, «Мандельштам» Олега Лекманова, «Михаил Кузмин» Николая Богомолова и Джона Малмстада,  «Даниил Хармс» Александра Кобринского»,  «Иосиф Бродский» Льва Лосева, «Солженицын» Людмилы Сараскиной, «Максим Горький» Павла Басинского. Целых шесть книг о писателях ХХ века написал и выпустил Алексей Варламов - об Алексее Толстов, Булгакове, Платонове, Пришвине, Грине и Шукшине.

Как специалист по истории авторской песни не могу не припомнить биографии ее признанных классиков: «Булат Окуджава» Дмитрия Быкова, «Визбор» Анатолия Кулагина, «Высоцкий» автора этих строк. Сразу бросается в глаза отсутствие здесь Александра Галича. Очевидно, это вопрос времени. Те же книги о Галиче, что вышли в других издательствах, к сожалению, отмечены невысоким литературным качеством, и колоритная личность Галича в них совершенно не видна.

У всех названных и неназванных книг серии «Жизнь замечательных людей» есть читатель  - не только специализированный, но и, как говорится, широкий. С недавних пор «ЖЗЛ» выпускает не только большую, но и малую серию. Здесь особенно отличился Валерий Попов, чья книга о Довлатове вызвала большие споры, после чего известный прозаик написал еще и «большие» книги о Лихачеве и Зощенко, продолжая разрабатывать «петербургский» текст русской литературы, так сказать, «в лицах».

В малой серии начали выходить и компактные книги о классиках, уже «охваченных» большой серией. Такова книга Анны Сергеевой-Клятис «Пастернак», альтернативная по отношению к быковской книге. Возникает творческая конкуренция, думается, плодотворная.

У малой серии есть и жанрово-композиционное отличие от большой. Если большая книга дает весь сюжет жизненной и творческой судьбы писателя, то малая – ее фабулу, то есть совокупность главных событий в их временной и причинно-следственной связи. Именно такую задачу ставил я перед собой, когда взялся за написание книжки «Пушкин» для малой серии. Соперничество с имеющимся в большой серии обширным двухтомником Ариадны Тырковой-Вильямс не входило в задачу. Хотелось вычленить в судьбе Пушкина фабульную основу, а главные пушкинские произведения показать не как «тексты», а как события жизни автора. В принципе возможно появление таких же кратких, «фабульных» книг о Достоевском, Чехове, Булгакове. Только что вышла компактная и динамичная книга Павла Басинского «Лев Толстой - свободный человек», дающая читателю возможность вжиться в судьбу литературного гиганта, ощутить с ним личностное равенство.

В перспективе мне видится структурно-типологический анализ писательских биографий как способ включения этих «фабул» в большой и многогранный сюжет, именуемый историей русской литературы.

 

Личность и прием. Рабочая гипотеза.

 

«Если наука о литературе хочет стать наукой, она принуждается признать “прием” своим единственным “героем”», - писал Роман Якобсон в 1921 году. С тех пор прошло почти сто лет, но почему-то научная история русской литературы как история приемов не сложилась.

Не сложилась единая история литературы и после того, как на роль главного героя вместо Приема был предложен Знак. Структурно-семиотический подход уже ушел в прошлое, причем он оказался менее близким к своему предмету, менее специфичным, чем «формальный» метод. «Искусство как прием» (по В.Б. Шкловскому) – модель более эффективная в эвристическом смысле, чем модель «искусство как знаковая система». Знаковость – фактор не эстетический, не конструктивный, а «материальный».

Фетишистическая вера в семиотику неизменно приводит к тому, что исследуется не литература, а ее материал: фактический, идейный, культурный и т.п.

Примечательно, что создатели «формального метода» в своем индивидуальном литературном развитии двигались от преимущественного внимания к «текстам» в сторону постижения писательских личностей. Ю.Н. Тынянов осуществлял это в романной форме (Кюхельбекер, Грибоедов, Пушкин), В.Б. Шкловский – в форме эссеистического биографического повествования («О Маяковском», «Лев Толстой»). Сходна и эволюция Ю.М. Лотмана как литератора: от семиотического разбора текстов – к «роману-реконструкции» «Сотворения Карамзина» - книге, в основу которой положена, в общем, художественная, образно-метафорическая концепция: Карамзин как творец собственной личности.

Не означает ли все это, что основу литературной истории стоит искать на пересечении художественного приема и творческой личности?

Чтобы сделать прием реальным «героем» литературной истории, согласно Р. Якобсону, считаю плодотворным обращение к понятию доминанты в том виде, в котором оно разработано формальной школой и сформулировано тем же Р. Якобсоном: «Если эстетическая функция является доминантой словесного сообщения, то тогда в этом сообщении могут быть использованы многие приемы экспрессивного языка, однако в этом случае они будут подчинены определяющей функции произведения, т.е. трансформированы доминантой».

Предлагаю следующую рабочую гипотезу:

В системе художественных приемов поэта присутствует доминантный прием, подчиняющий себе остальные приемы и представленный на всех уровнях текста. Этот главный прием координируется с личностью поэта в двух аспектах: он соотносим с психологической доминантой автора и находит соответствие в его биографии.

При этом отношения между приемом и личностью, поэтикой и биографией видятся мне не как обусловленность одного фактора другим, а как их равноправное взаимодействие, их онтологическая эквивалентность. В этом принципиальное отличие выдвигаемого научного проекта от «биографического метода» де Сент-Бёва или Д.Н. Овсянико-Куликовского. И для французского эссеиста, и для российского академика доминантой была психология, а имманентно-эстетический фактор ими отрефлектирован не был. Системное изучение имманентно-эстетического фактора стало возможным только после ОПОЯЗа с его антитезой «материал - прием» и М.М. Бахтина с его противопоставлением «материал - эстетический объект». Сегодня сходство идей ОПОЯЗа и идей Бахтина актуальнее различий между ними. Глядя с опоязовско-бахтинской метапозиции, «биографический метод» следует отнести к «материальной эстетике».

Используя математический знак эквивалентности ~  (тильда), предлагаю следующие схемы:

 

ПРИЕМ ~ ЛИЧНОСТЬ

и

ПОЭТИКА~БИОГРАФИЯ

 

Как всякая рабочая гипотеза, высказанное выше положение нуждается в основательной проверке на конкретном материале. Для начала это выявление индивидуальных доминантных приемов («сверхприемов») разных прозаиков и поэтов и соотнесение их с личностями и судьбами этих мастеров. Затем, по-видимому, потребуется разработка типологии приемов и доминант, а также типологии творческих личностей и типологии литературных судеб. Типология личностей и судеб – предмет, выходящий за пределы традиционного литературоведения. Здесь необходим междисциплинарный подход, привлечение психологии, этики, философии. Одной из таких дисциплин может стать и собственно литература как способ осмысления писательской личности и сюжетного претворения писательской биографии.

«Совсем не так велика пропасть между методами науки и искусства» - эти слова Ю.Н. Тынянова сохраняют актуальность и дают творчески-исследовательский стимул.

Антропологическая бесповоротность, или HOMO TU ES – HOMO EGO SUM

 

Веха XX/XXI, переход из века в век ознаменован «антропологическим поворотом», о котором все чаще говорят сегодня гуманитарии. При этом, отметим, можно указать два аспекта названного «тренда». Существует антропология коллективного сознания, которая находит отражение в художественной литературе и в искусстве: эту исследовательская сфера широко представлена на страницах журнала «Новое литературное обозрение». И существует антропология творческой индивидуальности.

Человек пишущий, homo scribens  интересен как  объект исследования и сам по себе, и как выразительный представитель породы homo sapiens.

«Человек есть тайна. Ее надо разгадать, и ежели будешь ее разгадывать всю жизнь, то не говори, что потерял время; я занимаюсь этой тайной, ибо хочу быть человеком», - эти ставшие хрестоматийной цитатой слова Достоевского из письма к брату можно применить не только как ключ к интерпретации литературных произведений, но и к личностям их творцов.

Исследование доминантного приема писателя в соотношении в его судьбой – это всякий раз приближение к той вечной тайне, о которой говорил молодой Достоевский. И здесь возможно встречное движение: от личности (сульбы) к приему (поэтике) – и наоборот.

Биографический дискурс сопряжен с двумя неплодотворными крайностями – одна скарализация героя и коленопреклоненное к нему отношение. Другая - – бытовое дезавуирование прославленного писателя, рассказ о его житейском поведении в заниженно-вульгарном тоне (что делается в желтой прессе, а также в книгах типа «Анти-Ахматова» и «Другой Пастернак»).

Гармоничную ситуацию я вижу в диалогическом обращении биографа к герою как к равному (не по таланту, конечно, но в человеческом смысле). Этот принцип я формулирую по-латыни, варьируя одну сентенцию Плавта: «Homo tu es. Homo ego sum».

«Ты человек. Я человек». На первое место поставлен все-таки герой биографии. А биограф смотрит на него не снизу и не сверху, а как человек на человека. Это позволяет перевоплотиться, увидеть в герое те противоречия его личности, которые суть не «недостатки», а двигатель творческого развития. Эти противоречия соотносятся с главным художественным приемом. Они создают ту художественную динамику всякого текста, которая недоступна при «статическом» (по Ю.Н. Тынянову) взгляде: будь то школярская каталогизация приемов или бездушно-схоластическое описание априорно заданных структурных «оппозиций».

Безнадежно устарел культ «текста» как такового. В самой литературе он ведет к экстенсивному производству «неких текстов», стихотворных и прозаических, не вызывающих ни малейшего интереса у читателя – как массового, так и элитарного. В филологии этот культ оборачивается бесконечным тавтологическим дискурсом, унылым переименованием старых положений в новую терминологию, обреченную на довольно скорое устаревание. Отчуждение текста от автора, разлучение литературы с ее творцами – бесперспективно. «Необходимо осознать биографию, чтобы она впряглась в историю литературы, а не бежала, как жеребенок, рядом», - эта задача, сфорулированная в письме Тынянова к Шкловскому от 5 марта 1929 года приобретает новую актуальность. .

 

Предварительное обобщение личного опыта

 

К чему привело меня написание трех книг в серии «Жизнь замечательных людей»?

Доминантный прием Пушкина – поэтический нарратив. Прием формировался в координации с жизненной судьбой поэта, в которой неуклонно возрастало драматическое начало.

Главный прием Блока – музыкальный оксюморон. Сходным образом в личности поэта гармонично сопрягались такие крайности, как уединенность и общительность, уныние и жизнерадостность, склонность к полигамии и душевная верность единственной женщине.

Поэтика Высоцкого - столкновение взаимоисключающих смыслов, конфликт персонифицированных точек зрения. Доминантный прием - драматизированный оксюморон. На уровне личности - это постоянное столкновение рациональной жизненной стратегии и спонтанного поведения, актерского и писательского импульсов, страстные дружбы и не менее страстные разрывы, перманентное фактическое двоеженство с неминуемыми драматическими последствиями.

Помимо трех книг мне довелось написать еще две статьи под названием «Личность и прием», но с разными подзаголовками (и соответственно – персонажами). В первом случае – это три петербуржца: Сергей Довлатов, Иосиф Бродский и Виктор Соснора. Во втором – три классика авторской песни: Булат Окуджава, Владимир Высоцкий и Александр Галич.

Главный прием Довлатова я вижу как автологию (самословие), Бродского – как иронический перифраз, Сосноры – как трагический сарказм. Эти эстетические доминанты соотносимы с открыто-правдивым стилем довлатовского жизненного поведения, несовместимостью Бродского с советским и постсоветским литературным бомондом, добровольным отшельничеством Сосноры.

О Высоцком уже сказано выше. Галич для меня – это поэтика выбора, причем стилистический выбор соотносим с общественно-политическим поведением поэта. Главный прием Окуджавы – семантическое расширение смысла, им создана поэтика гармонизованного сдвига. Присущее поэту гедонистическое отношение к жизни претворилось в систему эмоциональных средств, обеспечивающих читательское наслаждение его песнями. Судьбы Высоцкого и Галича трагичны, Окуджава же достиг заслуженного признания и мог сказать на исходе жизни: «Я выполнил свое предназначение».

В завершение хочу вернуться эпиграфу, которым открывается данная статья. Парадокс Тынянова, донесенный до нас Лидией Гинзбург, отражает сложность отношений между наукой и ее предметом. Фетишизация самого принципа научности тормозит процесс познания. Художественный способ изображения личности и судьбы писателя необходим для последующего научного определения места этого писателя в литературной истории.

Для построения научной истории литературы в равной мере понадобятся творческие усилия и познавательные прозрения.

 


24.04.2018, 122 просмотра.



Автобиография :  Библиография :  Тексты :  Пародия :  Альма-матер :  Отзывы :  Галерея :  Новости :  Контакты